Переходим к епископским одеждам. Главным богослужебным признаком архиерея является омофор - наплечник, или, в старославянском, нарамник. Омофор, по-другому, мафорий, мог иметь различные формы: покрывать не только плечи, но и шею, иногда - как у Богоматери на иконах - и голову. Покров, который Пресвятая Богородица простерла, в видении Андрея Юродивого, над верующими во Влахсриском храме, - это и был ее мафорий. Как поется в одной их стихир праздника Покрова, "покрый, Владычице, омофором милости твоея страну нашу и вся люди". Первый епископский омофор был, по преданию, соткан собственноручно Девой Марией для праведного Лазаря, когда она посетила его на Кипре, где он тридцать лет святительствовал после того, как его воскресил Господь, "в граде Китейском" (ныне Ларнака).
Что касается документальных византийских свидетельств, старейшее из них связано с деятельностью святителя Митрофана, архиепископа Константинопольского (325 г.). Омофор, по свидетельству святого Исидора Пелусиота (436 г.), всегда делался "из волны (шерсти), а не из льна, поскольку символизирует спасенную заблудшую овцу". Эта идея выражена и в молитве, которая произносится при возложении на плечи епископу омофора: "На рамо, Христе, заблудшее взял еси естество и, вознеся, Богу и Отцу принесл еси" (т.е. "на свои плечи принял грешную нашу человеческую природу и вознес - при Вознесении - к Богу").
[Архиерейский омофор] Иконографические изображения (древнейшие - в Менологии императора Василия, нач. XI в.) свидетельствуют о первоначальном существовании двух типов омофора: в виде широкой ленты, сохранившейся доныне, и в виде так называемой "двойной епитрахили". Как писал Е.Е. Голубинский, "если взять две священнические епитрахили и, отрезав у одной шейное отверстие, пришить ее к шейному отверстию другой с противоположной стороны, то эта, так сказать, двойная епитрахиль и будет омофором второй формы. Надетый на шею, он опускался обоими концами свободно висеть, так что представлял поверх архиерейской фелони как бы две епитрахили - переднюю и заднюю" [10, с. 263].
Историки-византинисты объясняют происхождение общепринятой сегодня формы так называемого "широкого" епископского омофора следующим образом. "Главное отличие должностного лица в древнем Риме был лор - широкая пурпурная кайма по тунике сенаторов и консулов. Затем, еще в доимператорское время, она отделилась - стала консульской широкой повязкой вокруг шеи, спадавшей на грудь. Когда от консулов лор перешел к императорам, его стали украшать драгоценными камнями и жемчугом. Этот-то лор, украшенный только крестами и бахромой, и стал знаком епископского достоинства, заменив простой, древнейший омофор" [20, с. 380].
И здесь, в истории омофора, мы снова встречаемся с фактом первоначальною дарственного или наградного характера важнейшего церковного отличия. Подобно тому, как широкий императорский лор имели право носить сначала лишь 12 главных византийских сановников, так и большой омофор (типа лора) Константинопольский собор 869 г. разрешал носить только некоторым епископам и лишь в определенные праздничные дни. (Речь шла при этом, разумеется, не об омофоре вообще, но именно о большом омофоре типа императорского лора). Более того, ширина омофора зависела от иерархической высоты епископа. Чем более высокое место занимала кафедра на иерархической лестнице, тем шире был омофор архиерея, узкий омофор, подобный диаконскому орарю (таковы омофоры святителей на Равеннских мозаиках VI в.), носили либо поклонники особой древности, либо предстоятели одной из низких степеней в списке кафедр. Аналогичным образом и другая знаковая одежда епископа - саккос была первоначально одеянием одного лишь византийского императора. Саккос (греч. - "мешок"; слово, как полагают, древнееврейского происхождения) представлял собой в древности узкую длинную тунику, надевавшуюся через голову и внешним видом вполне оправдывавшую наименование "мешка". По месту своего происхождения, из Далматии (совр. Хорватия), эта одежда в византийском царском обиходе получила название далматик. Иногда для удобства облачения далматик разрезался по бокам и разрезы связывались тесьмой или застегивались фибулами. На архиерейском саккосе фибулы были позже заменены так называемыми звонцами (колокольчиками) - по образу одежды ветхозаветного первосвященника.
В облачение Константинопольского Патриарха далматик (= саккос) вошел одновременно с тем, как он стал доступен высшим категориям придворных византийских вельмож (XII-XII вв.). Но и в XIII в. Патриарх облачался в саккос лишь по трем большим праздникам: на Пасху, на Рождество и на Пятидесятницу, в другие, даже и праздничные дни, довольствуясь архиерейской фелонью. Еще в XV в. Симеон Солунский, отвечая на вопрос, "почему не носят епископы ни полиставрия (крестчатой фелони), ни саккоса, и, если надевают, то что в том худого", отвечал: "Должно, чтобы каждый хранил принадлежащее его чину, потому что делать то, чего не дано, и получать то, что не подобает, свойственно гордости".
Но развитие церковной одежды в этом случае, как и в других, шло не по линии строгого соблюдения иерархических различий, но, напротив, в сторону "прибавления" к каждому из младших чинов отличительных признаков старшего сана. В XVI в. саккосы входят во всеобщее употребление у греческих епископов. Наши митрополиты первых веков существования Русской Церкви не имели ни саккоса, ни полиставрия (напомним, что в петициях - списках архиерейских кафедр Константинопольского Патриархата - митрополия Русская занимала первоначально весьма скромное 61-е место). Но в 1346 г. митрополит Киевский уже благословил (пожаловал) архиепископу Новгородскому Василию Калике "крестчатые ризы" - полиставрий. Сам митрополит в это время имел уже саккос. Преемник Василия, новгородский владыка Моисей, получает в подтверждение своего достоинства "крестчатые ризы" непосредственно из Константинополя - от Патриарха Филофея. Саккос оставался в то время личным достоянием митрополита. Древнейший из сохранившихся русских саккосов был привезен митрополитом Фотием, святителем Московским, из Греции и датируется 1414-1417 гг.
По учреждении в 1589 г. патриаршества на Руси саккос становится знаковым облачением Патриарха Московского и предстоятелей четырех учрежденных тогда же митрополий - в Новгороде, Казани, Ростове и на Крутицах. Патриарший саккос отличался от митрополичьего приперсником - нашивной епитрахилью, усыпанной жемчугом, - во образ библейского Ааронова приперсника (Исх. 28, 15-24). Общей епископской принадлежностью саккос сделался лишь после упразднения патриаршества при Петре Великом. (С 1702 г. - как отличительная особенность некоторых из архиереев, с 1705 г. - как общая принадлежность сана).
[Палица - символ духовного меча] Еще один отличительный элемент архиерейского богослужебного убора - епшонатий, по-русски - полица (т.е. "малая пола") или, в просторечии, палица. Палица представляет собой квадратный (точнее, ромбовидный) плат, который привешивается на поясе за один конец на длинной ленте, так что висит на бедре ромбом, действительно напоминая по виду оружие - меч или палицу. При облачении архиерея, когда привешивается палица, произносится та же молитва, что и при облачении иерея набедренником: "Препояши меч Твой на бедре Твоей" (Пс. 44, 4-5).
Если набедренник относится к числу наград для священников (обычно это первая награда), то палица - обязательная принадлежность богослужебного одеяния епископа, а архимандритам и протоиереям дается тоже лишь как награда. Архимандриты издавна (а теперь и протоиереи) одевают обычно и набедренник, и палицу. При этом архиерею палицу возлагают сверху на саккос. Архимандриты и протоиереи надевают и палицу, и набедренник под фелонь на ленте через плечо. Священник носит набедренник на правом боку. Если протоиерей (или архимандрит) награждается потом и палицей, она помещается справа, а набедренник - слева.
[Комплект двух панагий и наперсного креста для митрополита, награжденного второй панагией] На груди священник при богослужении носит наперсный крест (от старослав. перси - "грудь"), а епископы - крест с украшениями и панагию - небольшой круглый образ Спасителя или Божией Матери. Для архиерея наградой может быть вторая панагия.
Первоначально епископы и пресвитеры носили, как все верующие христиане, лишь нательные кресты-энколпионы на груди под одеждой. Энколпионы могли заключать в себе частицы святых мощей и назывались в этом случае мощевиками. Ношение нарядно украшенного мощевика на груди, поверх парадной одежды, было прерогативой императора (в Византии) или великих князей - и позже царей - в Московской Руси.
[Панагия из Благовещенского собора с изображениями Спасителя и Евангелистов на крышке] "Панагией" же именовалась часть богослужебной просфоры, вынутой на проскомидии в честь Пресвятой Богородицы. В восточных общежительных монастырях совершался чин возношения. Панагии - по завершении братской трапезы.
В эпоху митрополита Киприана и Сергия Радонежского, в последнюю четверть XIV в., этот обычай пришел и в русские обители, а затем, очевидно, под влиянием соответствующей византийской царской обрядности - и в практику великокняжеской и царской трапезы. Но если в стационарных условиях, в монастыре или во дворце, богородичный хлеб удобно было хранить и переносить в специальном сосуде, панагиаре, то в походных условиях (а епископы, как и князья, большую часть времени, особенно при русских расстояниях, вынуждены были проводить в разъездах) удобнее был нагрудный круглой формы ковчежец, на который и перешло название его содержимого - панагия.
[Панагия из Благовещенского собора. Изображения Богоматери Знамение и Ветхозаветной Троицы на внутренних створках панагии] Во всяком случае, древнерусская церковная и царская практика знает оба функциональных применения панагии. Древнейшей дошедшей до нас панагией является серебряная двустворчатая панагия из Московского Симонова монастыря с изображениями Вознесения на крышке, Троицы и Богоматери Знамения - на внутренних створках. Это типичная монастырская панагия. Об аналогичной панагии из Благовещенского собора Московского Кремля, с образом Вседержителя и Евангелистов на крышке, положительно известно, что ее носили "в походах к Великому Государю в столы".
Позже панагия, войдя в облачение епископов, утратила первоначальное функциональное назначение, превратившись в знаковую регалию - круглую или фигурную нагрудную иконку Спасителя или Божисй Матери.
[Архиерейская митра] Завершает архиерейское облачение специальный богослужебный головной убор, именуемый митра. Митра по праву может считаться одним из самых загадочных головных уборов. Само слово не имеет греческой этимологии, при том, что встречается впервые уже в гомеровской "Илиаде". Но совсем не в смысле головного убора. Гомер называет "митрой" подпанцирную повязку одного из персонажей. Скорее всего слово (в первичном бытовом значении - "повязка", "связь"; ср. старославянское увясло - "головная повязка первосвященника") представляет в греческом раннеиранское заимствование - времен еще скифско-киммерийских контактов. Однокоренным является имя языческого древнеиранского бога Митры, который и почитался первоначально как "покровитель связей и союзов" (близкородственный иранскому корень представлен и в санскрите).
Вторая загадка связана с тем, что современная епископская митра никак по внешнему виду не ассоциируется с персидской, вообще экзотической восточной, головной повязкой. Хотя митрой и называют теперь иногда ветхозаветный первосвященнический кидар (Исх. 28, 4), но это имеет лишь переносный смысл: ни в русском, ни в греческом, ни в латинском переводах Священного Писания мы не встретим этого слова. Не похожа современная митра и на архиерейские повязки христианских первоепископов.
Дело в том, что греческое духовенство называет митру короной (корсоуа) или венцом - так же, как называется царская корона. Это сходство, по мнению не раз уже цитированного нами А.А. Дмитриевского, "говорит за то, что епископская митра и царский венец по природе своей однородны". В императорском обиходе корона тоже появилась не сразу. Равноапостольный Константин Великий, по преданию, принял с Востока диадему (матерчатую повязку, замененную позже металлическим обручем). Другой из великих христианских императоров, блаженный Юстиниан, носил уже золотой обруч, с мягкой шапкой внутри и золотыми крестообразными дужками, увенчанными крестом, сверху (т.е. шапка, как бы покрытая золотой звездицей).
Дарственная грамота Константина папе Сильвестру - о пожаловании ему императорской короны - конечно, апокриф. Но, как мы уже говорили, на рубеже X-XI вв. византийский император Василий достоверно пожаловал Иерусалимскому Патриарху Феофилу право на богослужебное применение царской диадемы.
Впрочем, знаменитый толкователь православного богослужения архиепископ Симеон Солунский, писавший в XV в., еще не описывает архиерейских митр - и даже считает излишним какой-либо головной убор для иерарха при богослужении: "С непокровенною головою совершают священнодействие некоторые иерархи и священники не по уничижению какому-либо, но по слову апостола Павла: чтя Христа как Главу, мы должны непокровенными иметь главы во время молитвы... А особенно иерарх. Ведь во время рукоположения он имеет на главе Евангелие, потому не должен иметь другого покрова, когда священнодействует".
Сохраняла митра на православном Востоке форму царского венца и в последующее время. Как пишет А.А. Дмитриевский, "греческому национальному самолюбию было вполне естественно после падения Константинополя в 1453 г. возложить венец несуществующих уже императоров на голову своего Вселенского Патриарха, главы и единственного блюстителя интересов Православия на всем мусульманском Востоке". От Патриарха, по известному уже нам принципу награждения младших инсигниями старших, митры-короны перешли и к подчиненным Патриарху митрополитам и епископам. Впрочем, еще в XVI-XVII вв. восточные иерархи, кроме патриархов, избегали употребления митр. Даже и теперь при служении нескольких архиереев в митре служит лишь старший по хиротонии.
[Митра святителя Иова, первого Патриарха Московского и всея Руси] В Москве архиерейскую митру типа короны впервые увидели в 1619 г. на Патриархе Иерусалимском Феофане, прибывшем возглавить интронизацию Патриарха Московского Филарета. Позже митру такой формы заказал для себя на Востоке любитель греческих обычаев Патриарх Никон. (Она хранится ныне в Историческом музее.)
Что касается теплых, подбитых ватой и опушенных горностаем русских архиерейских шапок, заменявших митры в дониконовское время, это, по мнению историков, не что иное, как древнерусские великокняжеские шапки, с которыми произошло то же, что на Востоке с митрой-короной. Они были первоначально великодушным даром "со своей головы" набожных русских князей не всем сразу, но сначала лишь достойнейшим, наиболее чтимым из иерархов. Ко времени Никона эти шапки были стандартной принадлежностью митрополитов.
Для архимандритов и протоиереев право ношения за богослужением митры является церковной наградой (см. ниже).
Одним из заметнейших внешних отличий архиерейского сана при богослужении является посох - с небольшим возглавием, как правило, со змеевидными рогами и особым платом, так называемым сулком. Посох (в парадном варианте именуемый также жезлом) в руках епископа служит, по толкованию православных канонистов, "знаком власти над подчиненными и законного управления ими".
Посох в своей долгой церковно-литургической эволюции прошел те же стадии, что и вышеописанные саккос или митра. С одной стороны, бесспорно родство пастырского посоха с обычным пастушеским. Когда Господь в беседе на Тивериадском озере трижды говорит апостолу Петру: "Паси овец моих!", - Он, по мнению церковных историков, возвращает ему при этом пастушеский посох, являвшийся в первохристианскои обшине знаком апостольского достоинства, утраченного Петром в ночь тройного отречения от Спасителя. Это его значение имеет в виду и апостол Павел, когда говорит в 1 Послании к Коринфянам: "Чего вы хотите? С жезлом придти к вам - или с любовью и духом кротости?" (1 Кор. 4, 21).
Каждая из частей епископского жезла имеет не только символическое, богословское, но и прямое функциональное назначение, определяемое пастырской (= пастушеской) практикой. Латинская поговорка, описывающая архиерейский посох, гласит: "Загнутый верх привлекает, собирает; прямая часть правит, держит; наконечник казнит". На посохе Патриарха Московского Филарета Никитича, отца первого царя из династии Романовых Михаила, было написано: "(жезл) правления, наказания, утверждения, казнения".
В истории архипастырского посоха дело тоже не обошлось без влияния византийской императорской обрядности и этикета. Свой посох новоизбранный Патриарх Константинопольский получал вслед за панагией во дворце из рук царя. И по устройству своему, за исключением верхней части, этот патриарший диканикни похож был на царский: гладкий, серебряновызолоченный, красивый и дорогостоящий. Так, постепенно из знака пастырства посох превращается в знак властительства.
Таким образом, в истории посоха влияние Империи тесно сочетается с наследием Пустыни. Игуменские посохи у нас, как и на греческом Востоке, были гладкие, без так называемых яблок, или перехватов, обычно черного цвета, однорогие (типа клюки) или с простой поперечной рукоятью, увенчанной крестом. На такой посох удобно было облокотиться во время долгих многотрудных служб.
Жезлы епископские были, как правило, украшены тем или иным числом "яблок", с резьбой - по дереву, кости, металлу, камню - со священными изображениями. В XVII-XVIII вв. святительские жезлы сплошь покрывались драгоценными камнями, жемчугом, сканью и финифтью, Очень немногие иерархи, как святой Феодосии Черниговский, и в епископстве предпочитали оставаться со скромным монашеским посохом.
Нужно, впрочем, иметь в виду, что парадный богослужебный жезл иерарха существенно отличается от повседневного посоха, употребляемого при архиерейских выходах.
Изогнутые змеи на архиерейском посохе появились со времен Патриарха Никона в подражание греческому Востоку, где змий или дракон, попираемый Христом (или святыми) или пронзаемый крестом, - весьма распространенный символ.
Действительным новшеством, появившимся в Русской Церкви с середины XVII в., был сулок (от русского диалектного суволок) - четырехугольный, вдвое сложенный плат, прикрепленный к верхней части архиерейского и архимандричьего посоха. А.Л. Дмитриевский считал, что сулок имеет функциональное назначение - защитить руку иерарха от холода при зимних богослужениях на морозе. По другому, более убедительному объяснению, происхождение этого элемента, приобретшего ныне сугубо декоративное значение, имеет в основе религиозно-психологические причины. Сулок представляет собой в этом смысле разновидность упоминавшегося выше энхирилия - священнического ручника. С развитием чувства святости в отношении к богослужебным предметам брать посох голой рукой стало казаться таким же святотатством, как брать диакону или священнику рукой святое Евангелие [И, с. 275-276].
Сегодня жезл без сулка - исключительная привилегия Патриарха. Также особенностью Патриаршего богослужения является право Патриарха входить с жезлом в алтарь через Царские Врата, тогда как другие архиереи, входя в алтарь, отдают жезл иподиакону, который держит его в руках, стоя справа от Царских Врат. По мере того, как сулки сами сделались зачастую произведением церковного искусства, а иногда даже Высочайшим пожалованием тому или иному иерарху, к ним стали относиться бережнее, чем к самому посоху, и иподиаконы-посошники, носящие и берегущие архиерейский посох во время службы, именно их не дерзали касаться рукой.
|
